Рупор администрации

Рупор администрации

Внимание!

Только зарегистрированные пользователи имеют возможность комментировать статьи, общаться на форуме и в чате, а также, предлагать свои темы и статьи для публикации. Участвовать в конкурсах и получать призы могут лишь зарегистрированные пользователи.

0

Авторизация



Самое популярное


Загрузка...


Загрузка...
Давно ли вы делали ремонт?
 
Что почитать: Джон Бойнтон Пристли.
18.05.14 19:05

Что почитать - Джон Бойнтон Пристли, рассказы и эссеКто не знает Джона Бойнтона Пристли, одного из известных литераторов современности? Кто не читал в детстве его "Сноггла", кто не смотрел спектаклей по его "Опасному повороту". Его творчество никогда так не было актуально, как сейчас, хотя бы потому, что Пристли - настоящий гуманист и пацифист. В своих эссе он открывает нам простоту, радость и мудрость жизни. У него особый, проницательный взгляд - никакой лицемер или дутая "звезда" не избегнет его разоблачения. Читайте очень актуальный рассказ Пристли и пару эссе. Вы удивитесь насколько из прошлого правильно он видит наше общество.

 

О биографии Пристли:

В википедии о Пристли написано так:
Пристли родился 13 сентября 1894 года в Брадфорде в семье провинциального учителя. После окончания обучения работал клерком, во время Первой мировой войны служил в армии.
После войны поступил в Кембриджский университет, где изучал английскую литературу. Занимался литературной критикой, в частности опубликовал книгу «Фигуры в современной литературе» (англ. Figures in modern literature, 1924). Затем последовало ещё несколько эссе и литературно-исторических трудов. Настоящую известность Пристли принёс роман «Добрые товарищи» (англ. The good companions, 1929) о приключениях труппы бродячих артистов.
Пристли является одним из популярнейших драматургов Великобритании.
Умер 14 августа 1984 года в Стратфорде-на-Эйвоне.

Антифашист и просто мудрый человек...

Может быть от недостатка места, может быть от того, что Пристли был настоящим патриотом и гуманистом, сочувствовал строительству коммунизма в СССР (в том числе бывал в СССР, прекрасно отзывался об СССР в статьях об этих своих путешествиях), более подробно в вики о нем не рассказывается. Даже библиография составлена достаточно формально. А за его мудрость, человечность, легкий слог он давно назван  классиком, а спектакли по его произведениям крайне популярны.

Его творения удивительны, они полны оптимизма и надежды на будущее, но, вместе с тем, он трезво смотрит на жизнь и слепо не надеется на лучшее будущее. Что стоит только роман "Трое в новых костюмах", вроде бы три простые, даже бытовые, ситуации, но через призму нового взгляда троих героев мы видим мир абсолютно по-новому.

Советские люди прекрасно помнят фильм по пьесе Пристли "Опасный поворот", а также по его сборникам, в числе которых "Затемнение в Гретли", "Дженни Вильерс", разнообразные сборники под малоговорящим названием "Избранное".

Мне хотелось повесить сюда эссе "Чужие свершения", оно прелестно в свете достижений некоторых распиаренных лиц, но я не нашла его в электронном виде. Почитайте сами, в книгах.

 

Эссе "Наш театр"
(Перевод. Т. Казавчинская, 1988 г)

Последнюю неделю пашу деревню лихорадит от волнения: с труппой «талантливых лондонских актеров», как пишется в афишах, к нам прибыла на ежегодние гастроли мадам имярек. Для выступлений снят большой барак из кирпича, стоящий чуть правее церкви, который служит местом деревенских развлечений и славится своими танцами и партиями в вист. В этом бараке-театре способны разместиться двести человек, верней, их может разместить мадам, которая прекрасно знает толк в таких вещах, и так как там есть стулья и скамейки без спинок и со спинками и есть стоячие места, вам могут предложить различные билеты по цене от шести пенсов до двух шиллингов.
Мадам, как и положено, соорудила сцену, занавес и прочее. Не стану утверждать, что сцена эта очень велика — пожалуй, лошадь заняла бы ее без остатка — или что освещение не оставляет желать лучшего: рампа отсутствует, и свет не столько падает на сцену, сколько на зрителей из первых двух рядов (что мне известно по собственному опыту), к тому же вряд ли стоило запихивать оркестр за занавес (рояль и скрипку — справа от просцениума, а барабан — слева), впрочем, указывать на недочеты — дело легкое. И все же это подлинная сцена, где отдается эхом поступь подлинных актеров, да и другой нам не дано, поэтому мы рады насладиться этой. Вчера перед началом представлений ведущий выразил надежду, что старые друзья и покровители мадам окажут ей поддержку, и я уверен, что она в нас не обманется. Полные сборы ей обеспечены ежевечерне, ведь даже из Литтл-Кума и Лонг-Чемптона к нам будут прибывать автобусы, набитые любителями театра. К тому же следует учесть, что каждый день нас ожидает новая программа — четырехактная или пятиактная пьеса, эстрада и «на закуску препотешный фарс». Вся эта щедрость в старом вкусе и вправду стоит денег зрителя: спектакль, эстрада, фарс на каждом представлении.
Но мало этого. Как нам тогда же объяснил ведущий, все пьесы различаются по жанру. Так, в среду мы увидим драму, которая «ничуть не хуже, а может, и получше „Узника Зенды“, как заявляют многие из критиков». В четверг нас ожидает презабавная комедия «Кто каков» (просьба не путать с прошлогодней «Кто есть кто»), и всех, кто хочет посмеяться от души, просят пожаловать сюда в четверг; отличной драмой из военной жизни порадует нас пятница, и, наконец, в субботу вечером будут давать «Любовь цыгана» — великую трагедию любви и ненависти, — которой увенчается неделя. Я жду ее с великим нетерпением.
Вчера, к восторгу публики, переполнявшей зал, показывали «Сельского бродягу», который открывал сезон. Я сам был на спектакле и потому могу сказать, как было дело. Кто, как вы думаете, брал у входивших плату? Вы полагаете, что это поручили особо приглашенному для этой цели человеку? О нет, вы слишком простодушны. Сама мадам, загримированная под матрону, встречала вас у входа, и, глядя, как величественно принимает она деньги, протягивает сдачу и дает билеты, вы понимали, что она не зря играет благородных матерей семейств в течение сорока последних лет. Мадам сама взимает плату и, несомненно, сосчитает выручку, прежде чем чинно выплывет на сцену, изображая преданную мать и потерявшую покой супругу. Мадам давно работает на сцене. А знаете, кто проводил меня на место? Тот самый человек, который через четверть часа предстал как непутевый братец Джек — транжира, хлыщ, гуляка, способный на подлог и на отцеубийство. Правда, с его висков теперь спускались маленькие смоляные бачки, вступавшие в решительный контраст с его каштановыми волосами и ясно говорившие, что это не служитель, указавший место, а негодяй и злостный интриган.

«Сельский бродяга» — отнюдь не новомодная поделка в жанре мелодрамы. Сам Крамльс, должно быть, открывал гастроли этой пьесой. Она написана в правдивом, старом стиле, который требует, чтоб каждое лицо, едва его упомянули в ходе действия, было замечено одним из персонажей и тотчас появилось на подмостках под общий возглас «Вот и он!», чтобы, не успев пройти трех метров за кулисами, актер опять выскакивал на сцену и, наконец, чтобы все «хорошие» герои любили резонерствовать и были глуповаты, а все «плохие» были грубиянами и еще большими глупцами. Мы словно попадаем на чужую, странно непривычную планету, где случай то и дело сводит всех знакомых и обитатели немножко полоумны, но говорят, как истые ораторы. Нам, жителям деревни, это нравится: мы знаем слишком хорошо, что происходит в нашем мире, и нам приятно на часок-другой перенестись в другой и дивно непохожий.
Хотя герои пьесы и вели себя диковинно, они пришлись нам по душе. Нам полюбился Гарри Золотое Сердце, тот самый сельский бродяга, которого боготворили все его собратья-рыбаки. Он был такой кудрявый, в высоких сапогах и синей шерстяной фуфайке и говорил так громко, благородно и все тянулся то к хлысту, то к револьверу. Мы-то прекрасно знали, что он не посягал на жизнь отца и возвратился в старый дом, откуда был когда-то изгнан, только затем, чтобы сменить одежду, которую принес с собой зачем-то, — затея очень странная, конечно, но все-таки не покушенье на убийство. Мы знали, что он сбежит из Портлендской каменоломни, где отбывает каторгу и тяжко трудится при этом: кладет в ведро две половинки кирпича и снова вынимает, — мы, как и прочие герои, его там видели воочию. А так как нам понравился забавный ростовщик-еврей, который называл всех «мое милы» и ничего так не любил, как ползанье на четвереньках, мы понимали, что и он, при всех своих несовершенствах, сумеет все же убежать и оказаться вовремя на месте, чтобы указать, какой из сыновей «нанес удар отцу в одежде брата». Если вы полагаете, что на отце была одежда брата, вы ничего не поняли в сюжете, хотя, не спорю, приведенные слова, а в третьем и четвертом действии они звучали поминутно, наводят на такую мысль.
На мой взгляд, Джек, беспутный брат, был чересчур загадочной фигурой. Не успевал он появиться на подмостках, как вас одолевали трудные вопросы. Конечно, он был франт, и франт почти что лондонский — так говорили все герои, — а это, несомненно, существо совсем иной породы, чем мы с вами, но все-таки зачем он выходил на сцену в смокинге и белых гетрах? Должно ли это было означать, что он совсем погряз в роскошной жизни? А если так, зачем поверх жилета и белой, накрахмаленной сорочки он надевал визитку, да еще чужую, ибо она была на пять размеров больше требуемого? Зачем для посещенья Портлендской каменоломни он облачался в теннисный костюм — рубашку с распахнутым воротом и спортивную куртку, дополнив их соломенною шляпою и стеком? Быть может, так ему удобней было насмехаться над несчастным братом-каторжником, одетым в эту пору в серый байковый костюм, который испещрен был клеймами, и обреченным складывать в ведро по половинке кирпича? И мудрено ли, что На-йоми, кузина щеголя и героиня пьесы, с презреньем отнеслась к его искательствам и предпочла отдать свою любовь и руку его брату, который удовольствовался синей шерстяной фуфайкой и сапогами с отворотами, не признавая расточительства и прихотливости в одежде. На-йоми была превосходна. Она переносила нас в то время, когда вместо язвительных девиц не толще спички на сцену выходило пять пудов чистейшей добродетели и женственности; вооруженные корзинками и чепчиками, в кульминационные моменты эти героини произносили длинные периоды во вкусе восемнадцатого века и одаряли кольцами, доставшимися им от матерей в наследство, тех, кто завоевал их сердце. Услышав, как На-йоми восклицает
«Гос-с-с-поди, помилуй», что она делала необычайно часто в период Портлендской каменоломни, вы тотчас понимали, что все окончится прекрасно.
И все же лучше всех были отец с матерью. Отец, такой богатый и бездушный, был самый озабоченный из всех людей, каких мне доводилось видеть: и лоб его, и щеки были исчерчены багровыми полосками морщин. Его воротничок был так высок и туго накрахмален, что у него не поднялась рука сменить его до окончанья пьесы, он был в нем и тогда, когда, прикрывшись бородой и форменной фуражкой, явился в каменном карьере, стараясь делать вид, что он надсмотрщик. Ему пришлось порядком потрудиться в этом действии: он дважды выходил на сцену как отец семейства и был одет в причудливый цилиндр и сюртук и дважды или трижды — как надсмотрщик. К тому же вместе со словами своей роли он выдыхал неимоверно много воздуха, из-за чего не только разрывал их паузой, но завершал в придачу звуком «а». «Ве-э-э-рно-а, ве-э-э-рно-а», — получилось у него, когда он, в виде исключения, один раз с кем-то согласился. «Га-а-рри-а, ты-ы-а бо-о-льше-а мне-э-а не-э-а сы-ы-н-а-а», — восклицал он. Я понимаю, что письменно это немножко странно выглядит, но у него звучало впечатляюще.
Однако лучше всех была мадам, игравшая мать. Роль ей досталась небольшая, но и одна минута пребывания ее на сцепе стоила часа игры всех остальных актеров. Даже отец казался рядом с нею бледной тенью и выглядел как новомодный бормотун. Она там возвращала великую классическую древность мелодрамы, была единственной из всех высокородной римлянкой. Не опускаясь до вульгарной речи, она чудесно выпевала свои реплики, которые благодаря двум-трем высоким ногам переносили нас в стихию оратории. Услышав ее плач: «Поми-и-луй, это наше чадо», вы сознавали, что такое благородная манера, ловили отблеск театра тех времен, когда воистину он был Театром. Каким возвышенным трагизмом веяло от всей ее фигуры во втором действии, когда муж выгнал ее из дома на улицу, где бушевала буря со всем неистовством, какое могли изобразить свисток и барабан шумовика, или когда, набросив куртку добродетельного Гарри на пышные нагие плечи, вернее, лишь на часть их ввиду прискорбной малости сего предмета туалета, она стояла, затмевая страшным блеском глаз сверкающие молнии, и низким, грудным голосом, перекрывавшим грохот грома,
повествовала о своей великой, страстной любви к сыну! Потом она величественно удалилась, и я бы присягнул, что ее вправду поглотила бездна ночи, смешно было и думать, что где-то в глубине кулис, за лоскуточком занавеса, она потягивает что-то из стакана, не отрывая глаз от кассы. Могу сказать, что если покровители ее таланта не откликнутся — за одного могу вам поручиться, — значит, искусства драмы больше нет.

 

Эссе "Комментарий к Шалтаю-Болтаю"
(Перевод. К. Атарова, 1988 г.)

Насколько мне известно, «Алиса в Стране Чудес» и «Алиса в Зазеркалье» впервые публикуются на немецком языке. Узнав об этом немаловажном обстоятельстве, я сперва удивился: мне казалось, что эти вещи, ставшие у нас классикой, уже опубликованы на всех языках цивилизованного мира. Но, поразмыслив, понял, что, будь они популярны в Германии, мы бы об этом знали. Нетрудно вообразить, что произойдет, когда книги об Алисе станут там широко известны, потому что мы уже знаем, что произошло с Шекспиром. Соберется целое полчище комментаторов, и сотни напыщенных тевтонов усядутся строчить тяжеловесные тома комментариев и критических статей. Они сопоставят и противопоставят персонажей (будет даже отдельная глава о Ящерке Билле), они предложат несметное количество противоречащих друг другу объяснений каждой остроты. А потом непременно дойдет дело до Фрейда, Юнга и их последователей, они потрясут наше воображение книгами, посвященными «сексуальному подтексту» «Алисы в Стране Чудес» или «Assoziationsfahigkeit und Assoziationsstudien» Бармаглота, или глубинному смыслу конфликта между Тра-ля-ля и Тру-ля-ля — «с психоаналитической и психопатологической точки зрения». И мы впервые осознаем отталкивающую символику «безумного чаепития», а у моего доброго друга Безумного Шляпника обнаружится целый букет разнообразных неврозов. Что же до Алисы… но нет — Алису надобно пощадить. Не мне огорчать томящуюся тень Льюиса Кэрролла. Да пребудет она пока что в неведении относительно того, что на самом-то деле происходило в сознании Алисы, в этой, с позволения сказать, форменной «стране чудес».
А как бы чувствовал себя Шалтай-Болтай среди немецких критиков и комментаторов? Хотел бы я это знать, ведь мне всегда казалось, что в Шалтае-Болтае есть что-то от серьезности литератора настоящего. И не случайно он вспомнился мне как-то на днях, когда я читал исследование одного довольно-таки узколобого и начисто лишенного чувства юмора молодого критика, чье имя мне не хотелось бы обнародовать. Есть даже целая школка, объединяющая молодых литераторов в нашей стране и в Америке, в чьих работах, одновременно претенциозных и бессодержательных, всегда слышались мне какие-то странно-знакомые нотки. Но только на днях я понял, где я уже видел эти манеры, слышал эти интонации — в книге «Алиса в Зазеркалье». Шалтаю-Болтаю нужно воздать по справедливости; он пророческая фигура, и, создавая его, Льюис Кэрролл высмеял все племя критиков, которого тогда и не существовало. Теперь же, когда оно существует и то и дело донимает нас своими несносными сочинениями, самое время научиться ценить кэрролловский характер-шарж и воспринимать его в истинном свете — как шедевр сатирического предвосхищения. Я не собираюсь утверждать, что такое объяснение исчерпывает смысл образа Шалтая-Болтая, ибо не удивлюсь, если другие, более расширительные интерпретации этого образа будут предложены членами Теософского общества или кем-нибудь еще. Но меня интересует Шалтай-Болтай как литературный персонаж, и поэтому я ограничусь лишь этим аспектом. Давайте же рассмотрим текст, пока он еще в девственном виде и не отягчен интерпретациями немецких профессоров.
Как вы помните, Алиса обнаружила Шалтая-Болтая (кто был всего лишь яйцом из лавки) на верхушке высокой и страшно узкой стены и сначала приняла его за чучело. Это, как вы увидите, и есть наше введение в тему: запомните высокую стену, такую узкую, что Алиса недоумевала, «как он может сохранять равновесие» (курсив мой), и чучело. Запомните это и подумайте теперь о всеобщем кумире маленького литературного кружка, об этом по-совиному мудром юном критике мистере Дыркине, — больше я ничего не скажу.
Все эти критики любят сразу же показать свое полнейшее презрение к аудитории. Они пишут лишь для немногих избранных, для тех, кто способен оцепить Флобера, Стендаля и Чехова. Лишь для них. Шалтай-Болтай обнаруживает такой же взгляд в самом начале разговора. «У некоторых, — замечает он, — не больше ума, чем у грудного младенца». Он сразу же спрашивает Алису, что означает ее имя, и раздражается, так как она не может ответить, — важный момент, не нуждающийся в комментариях. Потом Алиса, воплощающая в этом разговоре здравый смысл, задает самый существенный вопрос: «А вы не думаете, что безопаснее было бы спуститься вниз?» И продолжает, вовсе не для того, чтобы загадывать загадки, а из чистосердечного беспокойства за это странное существо: «Ведь стена такая узкая!»
Весь этот абзац чрезвычайно важен. Заметьте, Шалтай-Болтай считает, что любой, самый простой вопрос — это загадка, которую он должен с блеском разрешить. Он не способен допустить, что Алиса, твердо стоящая на земле, может быть умнее его, может дать разумный совет, а не только искать ответы на пустопорожние головоломки. Он-то, конечно, предпочитает оставаться наверху, и его привлекает именно ужина этой стены. И снова на той же странице мы видим, как Шалтай-Болтай вдруг приходит в страшное волнение, когда Алиса договаривает за него про «всю королевскую конницу, всю королевскую рать». То, что он считал величайшим секретом, оказалось общеизвестным трюизмом, и только слепая гордыня мешала ему разглядеть это раньше: нет нужды ставить точки над «i» и проводить далее аналогию.
Очень типичен и педантизм, который он обнаруживает немного позднее, в споре о возрасте Алисы. «Я думала, вы хотели спросить, сколько мне лет!» — воскликнула девочка. «Если бы я хотел, я бы так и спросил». И тут же выдает себя с головой, добавляя: «Если бы ты со мной посоветовалась, я бы тебе сказал: „Остановись на семи“, — но сейчас уже слишком поздно». Здесь есть нежелание примениться к реальности, приверженность раз установленным правилам, нетерпимость, ненависть к переменам, застойность, которые отличают этот тип сознания.
Можно проанализировать весь разговор фраза за фразой и найти в каждой реплике Шалтая-Болтая нечто типичное для третьеразрядного литературного критика. Но перейдем к концу главы, где разговор касается литературных тем. Здесь становится совершенно очевидным авторский замысел всей главы. После разговора о подарках к
«дням нерождения» Шалтай-Болтай, как вы помните, восклицает: «Вот тебе и слава!» Алиса, конечно, не понимает этой реплики, в чем и признается, а Шалтай-Болтай с презрительной усмешкой бросает: «Конечно, не понимаешь и не поймешь, пока я тебе не объясню». С каждым шагом теперь сатира становится все менее завуалированной, пока не достигает зенита в его восклицании: «Непроницаемость! — вот что я сказал». Кто не знает этих созданий высшего порядка, которые, когда они пишут (как они полагают) литературно-критические работы, толкуют об «уровнях» и «намерениях», о «статике» и «динамике», об «объективных корреляциях», черт бы побрал их ученый жаргон! И вот Шалтай-Болтай, покачиваясь на высокой узкой стене, вопит в каком-то экстазе: «Непроницаемость!» Шалтай-Болтай — воплощение и символ всех этих критиков с их ученым жаргоном. Алиса, как всегда, говорит от лица всего здравомыслящего человечества, когда она задумчиво произносит: «Это не просто — вложить в одно слово столько смысла». Конечно, не просто, но Шалтай-Болтай со своей братией докучает нам неуместными вычурными терминами, в надежде создать видимость чрезвычайного глубокомыслия и не прилагая ни малейших умственных усилий.
В Америке есть один журнал, издающийся на благо самым элитарным умам, журнал, в котором любая статья пестрит устрашающими именами и претенциозными специальными терминами, почти ничего, а то и вовсе ничего не означающими. И если бы это от меня зависело, на каждой его странице было бы напечатано жирными черными буквами благословенное слово «Непроницаемость».
Но не менее выразителен и ответ Шалтая-Болтая на просьбу Алисы объяснить смысл стихотворения «Бармаглот». Тут уж он просто из кожи лезет, чтобы сделать все от него зависящее. «Давай-ка послушаем его, — восклицает Шалтай-Болтай. — Я могу объяснить все стихи, которые когда-либо были написаны, и большую часть тех, что пока еще не написаны». Конечно, может, как и вся эта братия! Они вечно объясняют стихи, вечно рукоприкладствуют, разнося в пух и прах своих ближних — поэтов.
Но что, собственно, означало упоминание тех стихов, которые «пока еще не написаны»? Мне кажется, это относится к сочинениям друзей этих критиков, членов маленьких литературных кружков. Ведь такие стихи не назовешь написанными, и только после того, как дружески расположенный критик объяснит их, они начинают существовать как самостоятельное литературное произведение.
И наконец, совершенно закономерный штрих, что Шалтай-Болтай сам пишет стихи. Уже один этот факт убедительно доказывает, что Льюис Кэрролл, внезапно постигнув образ грядущего, задумал эпизод с Шалтаем-Болтаем как сатирический. Спору нет, сами стихи лучше — хотя бы по форме — тех, которыми нас мучат молодые критики, но, вероятно, Кэрролл не мог даже в пародии спуститься ниже определенного уровня. Однако в стихотворении — если его можно назвать стихотворением, — прочитанном Шалтаем-Болтаем, есть такие приемы, которые даже слишком знакомы нынешним читателям поэзии. Резкость переходов, незавершенность, расплывчатость символики — да, все это очень знакомо. Такие строки, как

И рыбки молвили ему:
Сэр, мы не можем, потому
или
Узрев закрытое окно,
Хотел я дернуть ручку, но

не оставляют сомнений в том, кто был провидческой мишенью этого гения сатиры. И стоит только вспомнить, что нам пришлось претерпеть от подобных особ, а более всего (если уж говорить начистоту) от мистера Дыркина и мистера Прочерка, чтобы убедиться, что Алиса вновь говорит от нашего имени, когда она твердит, уходя прочь от нелепой фигурки, взгромоздившейся на высокой стене: «Никогда в жизни не встречала такого несуразного…» К этому ничего не прибавишь. Эпизод исчерпан. Шалтай-Болтай и его последователи уничтожены.

 

Рассказ "Случай в Лидингтоне"

Поезд стал набирать скорость.  Пожалуй, сейчас самый подходящий момент, подумал Кобторн. Наклонившись вперед, он повернулся, чтобы стряхнуть пепел с сигареты.
- Между прочим, - сказал он, не отводя глаз от пепельницы, - я министр, и этот департамент - моя епархия.
- Вот оно что, - ответил пассажир.
В его голосе не  прозвучало ничего, кроме элементарной вежливости. Либо такое  заявление не произвело на  него никакого впечатления, либо показалось наглым  обманом. Это был полноватый парень со скуластым бледным лицом, столь же  ничем не примечательным, сколь и  его мятый  костюм.  Англичанин,  решил Кобторн,  скорее всего какой-нибудь  клерк или же чиновник не выше помощника секретаря. Как бы там ни было, но по нему никак не скажешь, что он встречает членов кабинета министров каждый божий день.
-  Да. Я сэр  Джордж Кобторн.  - И он устремил довольно суровый  взгляд через купе,  все еще  освещенное послеполуденным солнцем. Он  знал, что не в состоянии  отрекомендоваться, не намекнув на важность собственной персоны, и это усиливало его раздражение. Именно потому, что он набросал конспект своей речи для сегодняшнего  вечера, подумал  он, ему и  не  следовало  вступать в неблагодарный разговор с этим парнем.
Мужчина  едва  кивнул. Он не отличался суетливыми  манерами  и, похоже, никогда не тратил энергию на ненужные движения  и  слова  - черта характера, которую Кобторн  так и  не сумел приобрести.  Еще  одна причина, почему этот человек его сильно раздражал.
- Сегодня у  нас в Лидингтоне многолюдное собрание, -  услышал  Кобторн собственный голос. - Я делаю на нем довольно важное политическое заявление.
Мужчина улыбнулся и опять кивнул.
- Разумеется,  предварять  его я не  могу, -  продолжал  Кобторн, решив пробудить к себе  интерес, - но тем не менее скажу, что оно означает перелом в политике, который... гм...  ощутимо скажется на жизни каждого из  нас. Так напишут завтрашние газеты. -  Тут лицо его расплылось в приветливой ухмылке, которая  неизменно, чуть  ли  не  автоматически возникала  у него при каждом упоминании о прессе.
Пассажир  улыбнулся снова только из вежливости.  И Кобторн знал:  скажи он, что намерен  разводить домашнюю птицу или купить новый комплект покрышек для  своей   машины,  парень   отреагировал  бы  точно  таким   же  образом. Неопровержимо одно: все,  что  говорил  или делал  Кобторн,  по мнению этого типа, лишено всякого смысла.
Право, это было возмутительно. Кобторн пожалел, что вообще затеял с ним разговор. Но теперь, когда ему испортили настроение и это,  не  приведи бог, могло сказаться  на речи, предстоящей ему сегодня, он чувствовал, что должен был закончить его хотя бы с  небольшим  моральным перевесом. Тем  более, что этого типа непременно следовало осадить.
-  Надеюсь,  я вам не докучаю,  - с ехидством  сказал Кобторн.  -  Нам, политикам, свойственно  забывать, что есть еще  люди, не  желающие принимать близко  к  сердцу  положение  дел  в собственной  стране,  -  закончил он  с саркастическим смешком. Спектакль не  для взрослых,  осознал он,  но сказать что-либо в таком духе было необходимо.
Казалось,  мужчина смотрел  на  него откуда-то издалека.  Его спокойный взгляд заставлял Кобторна чувствовать себя маленьким, суетливым, глупым. Это было нестерпимо и в то же  время крайне неловко. В конце концов  он - Джордж Кобторн, член кабинета министров ее величества, кто несет ответственность за обширный департамент, фигура, знакомая миллионам людей. А кем был  этот тип?
Что ж, вот такой линии и следует ему придерживаться.
- Вы...  гм... уроженец  Лидингтона? - чуть  покровительственно спросил Кобторн.
- Нет. Я, как и вы, - послышался  улыбчивый ответ, -  намерен выступить здесь на  собрании. Только  у нас  не  большое собрание, а очень  маленькое. Соберется от силы человек шесть.
Вот это уже разговор!
- Ах так! О-о, я полагаю, что наши дела в старом Биконсфилд-холле будут лучше. Глядишь, народу соберется тысячи две-три.
На  этот  раз пассажир  не  улыбнулся,  а  только кивнул и,  бросив  на Кобторна проницательный взгляд, взял в руки книгу.
- Комментариев не будет? - раздраженно спросил Кобторн.
- А разве комментировать обязательно?
Такой вопрос был куда  неприятнее грубого выпада.  Как  будто  взрослый проявлял терпение, разговаривая с ребенком.
Кобторн устал, так как накануне вечером задержался в палате,  да к тому же беспокоился  по поводу предстоящего собрания, поэтому  оказалось, что ему трудно владеть собой.
-  Право же,  мой дорогой сэр,  - вспылил он, - мне абсолютно  неважно, станете вы комментировать  или нет. Только ваше поведение представляется мне несколько  странным  для  воспитанного   человека.  Знаете,  времена  сейчас трудные. Мы сталкиваемся с проблемами, требующими безотлагательного решения.
- Это верно, -  мягко сказал мужчина, - но,  возможно, наши проблемы не совпадают. То, что представляется важным вам, может казаться неважным мне.
- Вполне возможно, - задиристо ответил Кобторн. -  Однако  надеюсь, что ради нашего  общего блага вы не станете говорить об этом  на своем собрании. Забудьте-ка про него да приходите на мое. - Он снова саркастически хмыкнул.
Некоторые фабрики и магазины  Лидингтона уже  включали дневной  свет, и поезд  шел,  замедляя  ход.  Еще  минута-другая,  и  они  прибудут.  К  чему продолжать разговор. Кобторн принялся застегивать портфель. Потом встал.
Его спутник тоже встал, и тут  глаза  их встретились на другом уровне и на более близком  расстоянии. Кобторн  не предполагал,  что  его  будут  так пристально разглядывать. Он привык иметь дело с людьми разного сорта. Но тут он  вдруг  замигал  -  в пристальном взгляде парня  было  нечто  удивительно лучистое. Правда, в  вагоне  потемнело,  потому что  они  уже  подъезжали  к закопченному вокзалу Лидингтона.
- Шесть человек, с которыми я рассчитываю говорить, - сказал мужчина, - по крайней мере борются за то, чтобы остаться в живых.
- Как и те две-три тысячи, с которыми  стану говорить я, - услышал свой голос Кобторн.
- Боюсь, что нет, - вполне спокойно  возразил пассажир.  -  Большинство жителей  Лидингтона, как  и  большинство людей  где  бы  то ни было,  - либо спящие, либо мертвецы.
Кобторн собрался было повернуться и достать сверху свой чемодан, но это заявление переполнило чашу его терпения.
- Такое утверждение, на мой взгляд, предельно  глупо и возмутительно! - сердито  закричал он  и  хотел стать к  нему спиной, но, как  выяснилось, не смог.
-  Ну,  что  ж,  -  сказал голос,  донесшийся  откуда-то,  словно из-за пристального взгляда, ставшего теперь светящейся дымкой. - Увидите сами.
Тут поезд остановился у вокзала, и, пока Кобторн спускал чемодан, шляпу и пыльник, мужчина  ушел. По всей видимости, он был не кто иной, как  чудак, вероятно, вел  жалкое существование сомнительного толка, разъезжая по стране и рассказывая небылицы группке себе подобных чудаков. Не исключено и то, что ради  большего надувательства  он  также  использовал гипнотическое действие своего  пристального лучистого  взгляда. Собирая  вещи,  Кобторн нетерпеливо фыркнул. Он  увидит сам, не так ли? Ну  что ж, и поделом  ему  - нечего было разбазаривать время на болтовню с этим типом,  вместо того  чтобы перечитать тезисы своей речи.
- Носильщика, сэр? - спросил голос с явно лидингтонским выговором.
- Да. Возьмите этот чемодан и пальто. А я понесу портфель.
И тут - вот  удивительное совпадение,  и кто-нибудь  мог бы написать об этой  встрече  неплохой  рассказ  -  он заметил,  что его носильщик, пожилой мужчина, и в самом деле двигался словно во сне. В  сущности, его  можно было бы с полным основанием считать спящим. Впрочем, в  этом не было ровно ничего удивительного.  В  наше время слишком  многие из подобных  личностей живут в полусне - факт,  объясняющий не  одну нашу экономическую  проблему. Пожалуй, этого  ему стоило коснуться вечером где-нибудь в начале речи. Пригодится для газетной выдержки, а возможно - для броского заголовка.
На платформе Кобторна ожидали два  или три фотокорреспондента, а с ними небольшая  группа людей,  в которой  он  почти  сразу  узнал старого Дугласа Джердана,   председателя    местной   партийной   организации,   и   Морроу, уполномоченного  лидингтонского  района   и   одного   из  лучших  партийных функционеров на периферии.  Не успел  он  обменяться со  старым Джерданом  и дюжиной слов, как их  сфотографировали;  затем  ему  пришлось что-то сказать газетным  репортерам.  И лишь  когда  они  перешли  на другую сторону улицы, направляясь к гостинице "Мидлэнд",  где для него  был забронирован  люкс,  у него  появилась  хотя  бы  некоторая  возможность  пристально  наблюдать  за Джерданом и Морроу.
И  тут, едва они уселись в гостиной,  как  он сразу же  сделал еще одно ужасное открытие. Старик Джердан был не просто стар и глуп - он был мертвым. Возможно, он был мертвым многие годы. Разумеется, он все еще мог двигаться и говорить - стоило ему перестать двигаться  и разговаривать, он свалился бы и его зарыли в могилу, тем не менее  Кобторн нисколько не сомневался - он  был мертв.
После этого потрясающего открытия Кобторну стало  трудно  разговаривать со старым Джерданом, и, поискав, что  бы такое  сказать еще, он повернулся к Морроу,  который,  помнилось ему,  был  дельным  уполномоченным  и  неплохим организатором.
-  Я  слышал,  что  вы  добились  в   местных   организациях   неплохих результатов, - сказал он. - Не так давно о вас шла  речь в партийном центре.
В ваш адрес сыпались одни похвалы и ни одной шишки.
- Приятно слышать, сэр Джордж, - сказал Морроу. -  Просто мне повезло - тут у нас оказалось несколько энтузиастов.
- Каковы прогнозы на сегодняшний вечер?
- Отличные, сэр Джордж. Все  билеты в партер и амфитеатр разобраны, мои распорядители надеются,  что будет забита  даже галерка.  Я  сам  только что оттуда  -  проверял микрофоны  и  усилители  и лично удостоверился,  что  на трибуне полный порядок.
- Надеюсь, вы не перебарщиваете, а, Морроу? - хмуро поглядывая на него, осведомился Кобторн.
- Кто -  я-то? Пожалуй, в одном смысле  я всегда перебарщиваю, - сказал Морроу, -  потому что начинаю  дела рано поутру,  а кончаю,  как правило,  к полуночи. Но я чувствую себя хорошо. А почему вы спросили, сэр Джордж?
Кобторн  не  знал,  что  ему на это  и  ответить.  Ведь не  скажешь  же человеку, в  особенности такому энергичному и дельному,  как Морроу, что  он похож на спящего. Не  то чтобы он лишился присущих ему энергии и деловитости -  они  остались  при  нем, но,  казалось, были  присущи  человеку,  который говорил, и двигался во сне.
-  Не  представляю,  как  бы  мы теперь справились  тут  без  Морроу, - произнес  Джердан. Но это  замечание не вернуло старика к жизни. Нет, он был мертвым. А Морроу спал.
Любая  гостиная отеля "Мидлэнд" в  Лидингтоне была  отменной декорацией для  беседы  с  мертвецом и лунатиком.  Кобторн  оглядел  прохладное  унылое помещение и, к счастью, приметил звонок.
- А не выпить ли нам? - с притворной сердечностью предложил он. - Может быть, рановато, но накануне я допоздна задержался в палате.  Нет, я позвоню. Что бы вы желали?
Официант,  принявший заказ,  был  вполне  молодым  и,  похоже,  недавно приехал из  какой-нибудь восточно-средиземноморской страны. У него,  как и у Морроу,  глаза были  открыты,  и  двигался  он довольно легко, тем не  менее Кобторн сразу определил, что он спит.
- Послушайте-ка,  - сделав над собой  усилие, закричал Кобторн, - я  не желаю, чтобы заказ принесли вы  -  неважно почему, но  не  желаю! Передайте, пусть пришлют другого официанта.
-  С этим  парнем  что-нибудь не  в порядке?  - спросил  Морроу,  когда молодой официант вышел.
- Да.  И если  вы  настаиваете, я  скажу,  что именно, - кратко ответил Кобторн. - По-моему, он спит непробудным сном.
-  Теперь  почти  вся  молодежь  такая,  -  проворчал  старый  Джердан, по-прежнему мертвый.
- Тем не менее  в Лидингтоне жизнь  бьет  ключом,  - сказал Морроу,  не проявляя никакого признака пробуждения. - Я просто удивлен.
- Ну что ж, надеюсь, и я буду удивлен, - услышал Кобторн свой ворчливый голос. Он начинал ненавидеть этот город лютой ненавистью.
Удивление  не  заставило   себя  ждать.  Оно  явилось  вместе  с  новым официантом, принесшим напитки. Этот был далеко не молод и  двигался медленно и осторожно, тем не менее глаза  его казались смышлеными.  У Кобторна  сразу отлегло от души - официант был и жив, и не спал.
- Вот это уже лучше! - вскричал он, как бы приветствуя напитки.
Но  это было не лучше.  В следующий  миг, когда официант предъявил счет для подписи, Кобторн сразу почувствовал, что старикан был чересчур  уж живой и  бодрый.  В  его  смышленом  взгляде  читалась  издевательски  насмешливая проницательность.
"Со мной-то все в  порядке, но сколько еще  вы встретите подобных мне - живых и не спящих?" - казалось, говорил он.
Официант почему-то  знал, что  старый  Джердан мертв, а  Морроу спит, и знал, что Кобторн тоже знает об этом.
Кобторну  следовало  что-нибудь сказать ему. И он произнес  первое, что пришло на ум:
- Сегодня вечером вы дежурите допоздна?
- Нет, сэр. В семь кончаю.
Это   было  сказано   уважительно,   как  и  положено,   но  с  прежней издевательской ноткой в голосе.
- В таком случае приходите-ка на наше собрание, - пригласил его Кобторн в хвастливой,  грубоватой  манере,  в  какой говорят очень важные  особы.  - Биконсфилд-холл,  в  восемь.  Оно может  стать  целым событием. Я  делаю там несколько весьма важных сообщений.
- Уверен, что так оно и есть, сэр, - спокойно сказал официант, и взгляд его  затуманился.  -  Но сегодня  вечером  я  занят. Наша  небольшая  группа собирается раз в месяц...
- Ах, вы собираетесь,  да? - закричал Кобторн грубее,  чем когда-либо в жизни. - И о чем же вы говорите - о коммунизме?
- Что вы, сэр!  - Тут глаза  официанта  сразу  округлились, и,  как  ни странно,  у Кобторна  создалось такое впечатление,  что он  их  уже видел. - Ничего подобного, сэр. Что-нибудь еще? Благодарю вас, сэр.
Кобторн  обрадовался,  увидев, что  официант уходит, но  с  его  уходом почувствовал себя совершенно выдохнувшимся. Напитки не разбудили Морроу и не вернули старого Джердана к жизни. Сделав над собой усилие, Кобторн поговорил с  ними  о партии,  передал  им слова, сказанные ему  не далее как  накануне премьер-министром,  рассказал  два анекдота  про лидера оппозиции.  Но  даже когда оба его  собеседника смеялись,  они все  равно  казались один мертвым, другой  спящим.  Тем  временем  с напитками было покончено. Наконец  Кобторн зевнул разок-другой, и они ушли, заверив, что побеспокоят его не раньше, чем за четверть часа до собрания.
Он  попытался  читать свои  тезисы,  надеясь  заучить  некоторые  места наизусть. В них содержался смысл, но не тот, какой ему сейчас требовался. Он не  мог  сосредоточиться.  Теперь он был убежден, что  его сосед  по  купе - полный  мужчина  с бледным  лицом  -  применил к нему какой-то гипнотический прием.  "Увидите сами", - сказал он, неким таинственным способом навязав ему свою  волю.  Конечно,  смешно считать большую  часть жителей Лидингтона либо спящей,  либо мертвой. Это был какой-то  фокус. Кобторн обнадежил  сам себя, что   действие   гипноза,   вероятно,   скоро   ослабнет.   Выступление   на многочисленном собрании перед  мертвыми и  спящими - такое могло  присниться только в страшном сне. Как жаль, что этого парня нельзя напустить на лидеров оппозиции - и пусть бы он гипнотизировал их.
Отчасти  желая  выпить  еще,  отчасти  желая  посмотреть, что же  будет дальше, он позвонил снова. И снова на  вызов  явился официант, хотя  и более молодой, но  все  же  казавшийся спящим. Кобторн просто  повторил заказ,  но когда официант вернулся с двойным виски и содовой, уже не мог промолчать.
- Что с вами происходит? - возмущенно спросил он.
- Пожалуйста, сэр, что вы имеете в виду? - с испуганным Видом, заикаясь произнес официант. Но несмотря на это, он вроде бы так и не проснулся.
- Вы какой-то сонный, - строго сказал Кобторн.
Официант запротестовал, и его  гладкий смуглый  лоб покрылся испариной. Он вовсе не спит, заявил он, и занят по горло, так как обслуживает целых два этажа. И Кобторн был вынужден признаться самому себе, что в известном смысле крайне  несправедливо  бросать  парню   такое  обвинение.  Внешне  ничто  не выдавало,   что   он   спит;   он,   бесспорно,  выполнял  свои  обязанности добросовестно. И тем не менее, несмотря на пот и страх, все же казалось, что он принадлежит к великому множеству людей, живущих словно во сне. Именно эта мысль  встревожила   Кобторна,  когда  он   отпустил  официанта.   Вот  что, по-видимому, и имел в виду парень в поезде, так как существует точка зрения, которую он каким-то  образом  навязал Кобторну, будто основная  масса  людей только воображает, что живет и бодрствует, на самом же деле она либо мертва, либо спит.
Выпив  залпом  виски,  Кобторн  принял  решение  бросить   вызов  этому оскорбительному, широко  распространенному  мнению.  Схватив  свои тезисы  и вскочив  на  ноги, он  заставил себя вообразить,  что  уже  стоит на трибуне внушительного Биконсфилд-холла  и  в  ушах  его все еще звучат  аплодисменты нетерпеливой публики.
"Господин  председатель,  друзья!"  -  торжественно  изрек  он  и пошел говорить  свою речь, старый  политикан,  самонадеянный министр  короны.  Для затравки он отпустил  парочку острот - и почти явственно услышал смех толпы, - а затем сделал несколько вступительных замечаний. Все шло хорошо. Наконец, он подошел  к изложению  своего  заявления о  новой  политике правительства, сначала разъяснив ее общее направление, а потом коснулся роли, какую сыграет его   собственное  министерство.  Он   обнаружил,  что  ему  почти  что  нет необходимости заглядывать  в  свои конспекты. Стандартные фразы  приходили в голову  без заминки и  к месту;  он  был так же красноречив, как  доходчив и убедителен.  "Могу заверить  вас,  друзья мои!.."  - прогремел он  про себя, выкидывая  руку  и  тыча указательным пальцем в гравюру,  изображающую  двух сторонников Регентства, которую, должно быть, повесили  для украшения стены. И тут он умолк и застыл в ужасе: ему показалось, *будто он говорит во сне*.
Упав  духом,  он  спорил сам с  собой.  Сидеть ли  ему  в  этой мрачной комнате,  стараясь  преодолеть  жуткий  гипноз,  или  же рискнуть и сойти  в ресторан,  где чары могли рассеяться?  Конечно, если они не рассеются, тогда ему придется еще хуже - весь вечер оставаться в плену у этого наваждения. Но в  номере  он  был бессилен, и к  тому же ему  захотелось  есть.  Поэтому он позвонил и заказал столик, а затем проворно умылся и привел себя в порядок.
Основная часть столовой лидингтонского отеля "Мидлэнд" - большой зал, и хотя ее стиль свидетельствует о нелегком компромиссе между индийским дворцом и  муниципальной баней с бассейном, она  пользуется большой популярностью  и почти  всегда заполнена  до отказа.  Пальмы, водруженные в  центре,  служили маскировкой для  тележек с сомнительными Закусками, компотом, драченой. Трио изможденных  дам  исполняло мелодии Ноэля Коуворда  и другие  шедевры нашего века. С  челом,  омраченным политическими  премудростями и  государственными тайнами,  Кобторн   прошел  к  столику,   удачно  расположенному  на  равном расстоянии между пальмами и трио. Он увидел, что в столовой полно народу, но поначалу не  обращал  на  своих  сотрапезников никакого  внимания,  поспешив заказать легкую еду и еще порцию виски. Несколько минут  он чувствовал  себя намного лучше.  Похоже, мир  опять  стал  здравомыслящим.  Он  знал, что его узнали,  и поглядывал  на  свою  аудиторию. Смуглый виндзорец пришел и ушел. Пока  все шло хорошо. Тут, хлебнув  виски, он рискнул сосредоточить все свое внимание на окружающих.
Результат  оказался  катастрофическим. Из ста  или около  того человек, сидевших  в столовой,  только трое  вроде были живы и  не спали:  мальчонка, обедавший с  родителями, - оба они спали крепким  сном, пожилой  джентльмен, угощавший трех других, - все трое спали, и одна виолончелистка. Из остальных  присутствующих,  считая обедающих  и официантов, одна четверть была мертва и готова  к погребению,  а три четверти ели,  болтали  и смотрели,  так  и  не пробуждаясь  от  сна. У Кобторна не было на их  счет  никакого  сомнения. Он отметил  также,  что  вся  комната вместе  с находящимися  в ней,  казалось, отстояла от него непривычно далеко. При этом  какая-то  часть его  самого не сидела  за  столом,  а  парила  и,  глядя  сверху,  видела все  с  ужасающей отчетливостью. Как в ночном кошмаре.
Если он  с отчаяния  переключал свое внимание  и  сосредоточивал его на себе,  мрачные  раздумья затемняли его  сознание, прямо как  небо - грозовые тучи. Собственная карьера представлялась ему памятником мирской суете. Он  и его  друзья были поставлены у  власти избирателями,  которые шли к  урнам во сне,  и сами они действовали  и  разговаривали в непробудном  сне, ходили по кругу в министерство или из министерства, так и не открывая глаз.  Дремлющие нации тщетно  требовали  мира и, как  сонные,  неминуемо шли к войне. Каждый аргумент за или против любой политики оказывался лишь бормотанием лунатиков. Кем был он, если не главой министерства, погруженного в сон? Издатели газет, так и не просыпавшиеся  с детства, заказывали передовицы, которые восхваляли его или осуждали. Члены кабинета министров встречались похоже, словно жертвы какого-то  эстрадного гипнотизера. Некоторые  старейшие министры, сейчас  он это понял, были мертвы уже многие годы. Притворяться, будто совершил в жизни нечто существенное, явно нелепо. Ему уже случалось  чувствовать себя усталым и угнетенным, быть не в  силах  избавиться от ощущения,  что  ничего путного сделать не удастся. Теперь он ясно видел, что все они обманывают самих себя, что всякая суета, тревоги, крики абсолютно бесполезны; что подлинная свобода действий - мечта,  что все они пешки, из личного тщеславия воображающие себя игроками в шахматы; что достигнутые результаты, непредвиденные и страшные, - следствие ходов,  сделанных  в каком-то невидимом мире. И  - горькая  мысль, повернувшая нож в его  раненом "я" - единственными людьми, которые были живы и не  спали, избавленные  от этого проклятья, довлеющего над миром, являлись разные  ничтожества  -  обносившийся  фокусник,  по ошибке  принятый  им  за чокнутого, пожилой официант, мальчик,  третьеразрядная виолончелистка...
Старый Дуглас Джердан и Морроу ждали  его в вестибюле. Он убедился, что ему ненавистен уже один их вид. Морроу по-прежнему казался спящим, а Джердан - мертвее прежнего, если  только это было возможно. Ну и парочка! Однако был ли он сам намного лучше? Только что, когда он вздумал репетировать свою речь в присущей ему манере, разве он внезапно не обнаружил, что делает это как бы во сне? Но потом, притворяясь,  будто разговаривает  или слушает мертвеца  и спящего, сидя с  ними рядом в  машине, он напомнил себе, что большинство его слушателей сегодня вечером  тоже  будет  спать, так что ему  незачем  валять дурака.  Вот если бы  он предстал перед  многочисленными  рядами слушателей, которые были живыми и бодрствующими  и  смотрели на него  так, как это делал парень в поезде,  вот  тогда  действительно было бы  из-за чего волноваться.
Одни психи, цинично подумал он,  могут возражать  против такой  аудитории на политическом  митинге.  Так что ему остается  только сохранять  спокойствие, попытаться  забыть об  этом  мертвом  и  спящем царстве  и  разыграть  сцену выступления с важной  политической речью, решил  он, пока они  подъезжали  к служебному входу в Биконсфилд-холл.
Взбираясь  по ступеням  к длинной комнате  позади трибуны, он  старался взять себя в руки. Ему был слышен орган, громыхавший и скрипевший о том, что Англия вечна.
Они были  тут,  именно такие, как  он и воображал,  - старые мертвецы и спящие на  ходу. Но тут обнаружилось  и нечто  неожиданное,  нарочно,  чтобы усложнить  дело.  На этот  раз среди  них находилась  женщина -  некрасивая, средних лет - жена Фрэнка Морли, одного из местных  членов партии. Весельчак Фрэнк, присяжный  шутник партии и  палаты,  оказался сегодня  в числе спящих самым глубоким  сном, тогда как о миссис  Морли,  которую Кобторн  прежде не встречал, этого сказать было нельзя.
-  Она никогда не посещает больших собраний, - сказал Фрэнк, представив их,  - а тут в последнюю минуту решила, что сегодня вечером пойдет. Так что, сэр Джордж, вы должны чувствовать себя польщенным.
- О-о, конечно, я польщен,  -  и Кобторн услышал сам, что он кричит. Он посмотрел на миссис Морли. - И что же вынудило вас передумать?
Миссис Морли пристально смотрела на него  и, не  отводя глаз, улыбаясь, ответила:
- Мне было интересно послушать, что вы скажете, сэр Джордж.
Улыбка, взгляд.  И  тут его осенило, и  он понял:  сомнения  нет -  она знает. Более того, она тут же догадалась, что он это понял.
-  Вы  не находите,  что Лидингтон  -  какое-то заживо мертвое,  сонное царство? - спросила она, все еще не спуская с него испытующих глаз.
-  Нет, не нахожу, - громко закричал  он, стараясь избежать ее взгляда, который искал его и в то же время дразнил. - Не пора ли нам войти?
Была  самая  пора.  Мертвые  и  спящие  стали  в  одну  линию.  Кобторн успокоился, освободившись от ужасной миссис Морли, возможно,  подосланной на собрание  тем улыбающимся пассажиром-фокусником.  Но  сколько он ни старался забыть о  ней, он  все еще чувствовал, словно холодный  сквозняк в  затылок, влияние ее присутствия. Направляясь к трибуне, он делал над собой величайшее усилие -  ведь  поначалу этот  большой  митинг ничем не  отличался от любого другого. В зале  было полно народу,  который,  похоже, рвался послушать его, потому   что  аплодисменты  звучали   не  просто  как  знак  вежливости,   а по-настоящему  ободряли. Атмосфера  была  надлежащей. Аудитория -  настоящей аудиторией. Председателем  был этот  славный ветеран партии Дуглас Джердан с его  внешностью  старейшего  политического деятеля.  И он  снова  стал самим собой,  главным  докладчиком, именно  тем человеком, который  и  должен  был приехать  сюда,  министром  ее величества  и  членом тайного  совета,  сэром Джорджем Кобторном с пачкой заметок на коленях.
Да, минуту-другую, пока  хлопки  продолжались, все  шло хорошо.  Но тут глаз  его задергался от страшного  тика, и здравомыслящий мир  исчез,  а его место  заняло  кошмарное видение, теперь  более сильное, более зловещее, чем когда-либо. Старый  Джердан -  всякие  сомнения отпали начисто  - был просто говорящим трупом, место которому  не на  трибуне, а в склепе. Повсюду вокруг него спящие продолжали спать,  кивая во  сне головой, а мертвые ждали,  пока перед ними разверзнется могила. По  прошествии двух бессмысленно проведенных часов, так и  не очнувшись, они выйдут из  зала  и  как слепые направятся  к машинам и  автобусам, чтобы  окунуться  в ночной,  еще более глубокий сон. А потом, при свете утра, они вообразят, что и в самом деле проснулись.
Откуда-то из-за спины до его слуха донесся  кашель, негромкий и  сухой, но  весьма  многозначительный,  и  он обернулся, чтобы встретиться с  тем же взглядом, той  же  улыбкой - похоже, миссис Морли снова  напоминала ему, что большинство жителей Лидингтона, подобно  большинству  людей в  любом  другом месте,  либо спит, либо  мертво. И  это  была правда. Сэр Джордж обернулся к залу и пристально посмотрел на публику. Что мог он сказать? Что мог сделать?
-  А  теперь...  громадное удовольствие... привилегия... без дальнейших церемоний,   -   бубнил  труп  Дугласа  Джердана,   -  просить   выдающегося докладчика... министра ее величества... сэра Джорджа Кобторна...
Снова послышались хлопки, доносившиеся откуда-то  издалека, из их сна о жизни. Он постоял, шагнул вперед.  Наконец воцарилась тишина  - тишина  сна, тишина смерти. "Господин  председатель, друзья..." Заговорил ли  он  или ему приснилось,  что  он начал  свою речь, - вот  чего  никогда не  узнать.  Это навсегда останется для него невыясненным.
В зале поднялся гул, вскоре перешедший в невообразимый гвалт. Репортеры за  столами  прессы,  мужчины  и  женщины на  трибуне,  публика,  сидевшая в передних  рядах,  -  все  вскочили на  ноги,  широко  разевая  рты  и что-то восклицая. Потому что сэр Джордж  Кобторн с остекленевшими глазами на белом, как бумага, лице, размахивая руками, словно безумный, орал:
- Проснитесь! Проснитесь! Проснитесь!

Знакомьтесь также с творчеством Честертона, Азиза Несина и  Станислава Ежи Леца.

 

Зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.


Загрузка...
Копирование материалов сайта возможно только при активной ссылке на Женский сайт www.jewelcity.ru - женский форум, красота и мода, отношения.

Предлагаем Вашему вниманию ежедневно обновляемый женский портал - Jewelcity.Ru. Наш сайт освещает разнообразные актуальные темы, все что
интересует людей сегодня, завтра! Хотите что-то знать? Добро пожаловать к нам чаще! Главные рубрики: важные и интересные новости, психология,
карьера, красота и здоровье, любовь и секс, а также умелые ручки (рукоделия и рецепты), политика и наука, гадания и гороскопы, магия и феншуй.
Специально для любителей общения мы создали форум, а для любителей подарков - конкурсы. Еще мы периодически ищем авторов. Присоединяйтесь!

Некоторые материалы нашего сайта содержат информацию, не предназначенную для несовершеннолетних.
Valid XHTML 1.0 Transitional Правильный CSS! Яндекс.Метрика